— При чем здесь я, если у твоей матери нет своего жилья? — раздраженно бросила Марина. Но Дмитрий уже принял решение.
Он стоял у стола, сортируя смятые купюры. Часть — на коммунальные платежи, часть — на продукты. Последнюю, совсем тонкую стопку он молча сунул во внутренний карман куртки.
— Опять? — Марина застыла в дверном проеме, опираясь на косяк. — Снова ей везешь?
— Не везу, а помогаю. Она уже три дня без нормальных лекарств, — Дмитрий говорил спокойно, стараясь сдерживать эмоции. — Хозяйка квартиры подняла арендную плату на три тысячи. Ей такой суммы не потянуть.
— А нам? Нам потянуть? — она указала на холодильник. — Загляни внутрь. Там только кефир, горбушка хлеба и пара яиц. Это всё, что у нас есть на ужин.
Дмитрий аккуратно застегнул куртку, словно боясь окончательно разрушить хрупкое равновесие в их отношениях.
— Я понимаю, как тебе тяжело. Но я не могу бросить мать. Она совсем одна.
— Мои родители тоже не миллионеры, но как-то справляются сами. Не названивают нам через день с мольбами о деньгах на аренду или таблетки.
— Она и не просит. Старается вообще лишний раз не беспокоить. Это я сам настаиваю.
Марина отвела взгляд. На мгновение показалось, что она готова смягчиться, но голос её дрогнул:
— Знаешь, что самое обидное? Я ведь тоже хочу просто жить. Купить себе элементарный крем, сходить куда-то… Но каждый твой заработанный рубль оседает в той съемной квартире.
— Не каждый. Мы же оплачиваем наш быт…
— Быт? Кефир с яйцами — это ты называешь бытом? — она горько усмехнулась. — Ладно, иди. Только избавь меня от фраз, что «все наладится». Я больше не верю.
Дмитрий промолчал и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. По пути он набрал номер матери.
— Алло, Дим? — Галина Ивановна ответила не сразу.
— Привет. Буду через полчаса. Лекарства купил.
— Зачем, сынок? Я вчера подработала — полола клумбы у соседки…
— С больной спиной? — Дмитрий до побеления костяшек сжал руль. — Я же просил тебя ничего не делать!
— А что мне, сидеть сложа руки? Я еще не инвалид, слава богу.
— Никто этого и не говорит. Просто позволь мне позаботиться о тебе.
В трубке повисла тишина, слышно было лишь тяжелое дыхание.
— Спасибо, сынок. Только не хочу я, чтобы из-за меня у вас с Мариной…
— Все хорошо, не переживай, — солгал он. И оба они понимали, что это ложь.
В половине третьего ночи зазвонил телефон. Дмитрий ответил моментально.
— Дима… я не могу подняться, — голос матери был глухим, будто она говорила, уткнувшись лицом в подушку. — Спину так скрутило, что ноги не чувствую.
— Вызывай скорую. Немедленно.
— От них толку мало. Уколют — и уедут. А мне на следующей неделе за квартиру платить, хозяйка уже напоминала…
— Забудь про хозяйку. Я решу этот вопрос.
Дмитрий сел на край кровати, чувствуя, как холод пробирает до костей.
— Что случилось? — Марина не открывала глаз, но ее голос был бодрым. Она не спала.
— Маме совсем плохо. Спину заклинило, ноги отказали. Еду к ней.
— Прямо сейчас? Ночью?
— Она лежит на полу, Марин. Одна.
Жена натянула одеяло до самого подбородка и промолчала. Дмитрий собрался за пару минут и уехал.
Вернувшись утром, он выглядел иначе: лицо осунулось, глаза воспалились, но в них появилось стальное выражение.
— Её нужно перевезти к нам, — заявил он с порога.
— Куда к нам? В нашу «двушку»? — Марина выпрямилась.
— Да. Она не может жить одна. Ей нужен уход и нормальные условия. Я больше не потяну аренду, цены растут, пенсия уходит в никуда.
— Дима, у нас сорок три метра! Ты отдаешь себе отчет?
— Отдаю. Мы переселимся в спальню, а вторую комнату отдадим ей. В нашем укладе ничего не поменяется.
— Еще как поменяется! — она вскочила. — Каждый шорох будет слышен! Я и так на пределе, а ты предлагаешь устроить общежитие…
Она запнулась, встретив тяжелый взгляд мужа.
— Я не спрашиваю твоего разрешения, — отрезал он. — Я ставлю тебя в известность. Она моя мать, и она беспомощна. Я заберу её сегодня.
— У твоей матери нет квартиры, при чем здесь я?!
— При том, что ты моя жена, а это — наш дом.
— Наш? — она прищурилась. — Когда дело касается расходов — он «твой», а когда нужно кого-то подселить — сразу «наш»?
Дмитрий не ответил. Он начал собирать вещи.
Через два часа он вернулся вместе с Галиной Ивановной. Она с трудом передвигалась, опираясь на сына, и прижимала к груди пакет с документами, тонометром и старой иконкой.
— Здравствуй, Марина, — тихо сказала гостья, не поднимая глаз. — Я ненадолго. Как только спина пройдет, что-нибудь придумаю.
Марина молчала. Она стояла в коридоре, и тишина между ними казалась осязаемой.
— Она готовит нам завтрак, Марин. Пойми, ей неловко от того, что она здесь, и она пытается хоть как-то быть полезной.
— Полезной? Мне не нужен завтрак на рассвете! Мне нужен нормальный сон. Я на работе буквально клюю носом!
— Я поговорю с ней, обещаю.
— Ты уже «говорил» трижды. Результата ноль.
Дмитрий вошел к матери. Галина Ивановна сидела на застеленной кровати, сложив руки на коленях. В комнате было настолько чисто и пусто, будто в ней никто не жил.
— Ты снова рано встала, — тихо заметил он.
— Сон не идет, Дим. Полежу до четырех, а потом спина начинает ныть так, что хоть на стену лезь. Лучше уж встать, чем мучиться в постели.
— Я понимаю. Но Марина… ей тяжело.
— Знаю, — Галина Ивановна поджала губы. — Стены здесь тонкие, я все слышу.
— Что именно?
— Все, Дима. Как она называет меня обузой, как жалуется, что из-за меня у вас вечно нет денег… — она замолчала, отведя взгляд.
— Скажи мне.
— Вчера она по телефону подруге рассказывала: «Свалилась мне на голову, сидит, как привидение, а денег на неё уходит — прорва». Прорва, Дима… Я за два дня едва пачку гречки съедаю.
Дмитрий сжал кулаки так, что побелели костяшки. Внутри закипала глухая, темная ярость.
— Я разберусь.
— Не нужно ругаться из-за меня. Я лучше уйду.
— Куда ты пойдешь? На улицу с больной спиной?
— Значит, буду тише. Совсем как тень.
Вечером, дождавшись, пока мать закроет дверь своей комнаты, Дмитрий подошел к жене.
— Ты звонила Лене.
— И что? — Марина даже не оторвалась от экрана телефона.
— Она слышала каждое слово. Про «прорву». Про мою мать, которая моет за собой каждую ложку и почти не ест.
— Я говорила об общей ситуации! О том, что нам тесно!
— Нет, ты говорила именно о ней. Прошу, если не можешь проявлять доброту, хотя бы держи свои мысли при себе.
— А мне теперь прикажешь жить шепотом в собственном доме?
Дмитрий молча ушел на кухню, открыл ноутбук и принялся за расчеты. Спустя полчаса Марина заглянула к нему:
— Что ты делаешь?
— Ищу выход. Чтобы у мамы был свой дом, а у тебя — покой. И чтобы ты больше не смела называть живого человека «прорвой».
Она лишь фыркнула, но Дмитрий не закрывал ноутбук до самой глубокой ночи.
В четверг ночью стояла пугающая тишина — Галина Ивановна не вышла на кухню. Дмитрий, проснувшись от странного предчувствия, поспешил в ее комнату. Мать сидела на полу у кровати, привалившись к тумбочке, и смотрела в одну точку.
— Голова кружится… — прошептала она. — И сердце стучит как-то странно.
Давление подскочило до двухсот десяти. Дмитрий вызвал скорую. Марина, проснувшись, испуганно металась по комнате, помогая принести подушку и воду. Когда Галину Ивановну увезли, они вместе поехали в больницу.
В холодном коридоре Марина наконец произнесла:
— Я перегнула палку. Просто… я не справилась со стрессом, с этой теснотой. Я не злой человек, Дима.
— Я никогда не считал тебя злой, — ответил он, не глядя на нее.
Когда их пустили к матери, Дмитрий твердо сказал:
— Я куплю тебе дом. Возьму ипотеку в пригороде. Платеж выйдет меньше, чем аренда и расходы на лекарства. Я буду приезжать, помогать по хозяйству. Ты будешь в тепле и безопасности.
Галина Ивановна прослезилась, а Марина, стоявшая в дверях, смотрела на них с непонятным выражением лица — не то с сожалением, не то с тревогой.
Через неделю Дмитрий получил одобрение ипотеки. Банк запросил полные данные о доходах обоих супругов. Через два дня раздался звонок:
— Дмитрий Алексеевич, у вашей супруги на накопительном счете находится 472 тысячи рублей. Мы учитываем это при расчете кредита. Все верно?
Дмитрий положил трубку и застыл. 472 тысячи. Он вспомнил их скудные ужины из двух яиц, слезы матери и ее попытки подработать, несмотря на болезнь.
Когда Марина вернулась домой, Дмитрий ждал ее с закрытым ноутбуком.
— Откуда на твоем счете почти полмиллиона?
Марина побледнела:
— Это мои личные накопления… на черный день.
— Черный день? — голос Дмитрия звучал пугающе спокойно. — А когда мама лежала с давлением двести десять — это был какой день? Пока ты прятала деньги, я считал копейки, чтобы прокормить нас всех. Ты называла ее «прорвой», хотя у самой была солидная «подушка».
— Я имею право откладывать деньги!
— Разумеется. А я имею право подать на развод. Квартира моя — добрая. Забирай свои вещи и свои деньги. Это будет справедливо.
— Но мы же вместе шесть лет!
— Шесть лет, за которые ты ни разу не проявила человечности. Ты жила рядом, но не со мной. Шансов было достаточно.
Развод прошел быстро. Через три недели Дмитрий перевез мать в небольшой уютный дом в пригороде — с яблоней в саду и тишиной, которой им так не хватало. Галина Ивановна буквально расцвела: спина перестала беспокоить, а на душе наступил покой.
Марина же сняла темную квартиру без лифта. Деньги таяли быстро. Спустя четыре месяца она позвонила:
— Дима, хозяин поднял цену, я не справляюсь. Помоги…
— Знаешь, — ответил он, — теперь ты сама знаешь, каково это — быть без жилья и помощи. Только разница в том, что моя мама не прятала деньги «на черный день», пока ее близкие голодали.
Он повесил трубку. Тихо, как всегда. А в маленьком доме на окраине Галина Ивановна поливала сирень, и жизнь — наконец — обрела свой настоящий смысл.
Прошла неделя. Галина Ивановна старалась быть незаметной, как тень: вставала ни свет ни заря, варила кашу, мыла за собой посуду. Но каждый ее шаг по узкому коридору отдавался глухим стуком.
— Она опять в пять утра гремела на кухне, — шептала Марина, и в её глазах читалась неприкрытая злость. — Я глаз не сомкнула. Пакеты, чайник, ложки… Ты вообще что-то слышишь или спишь как убитый?
