— Это что за прибор? — я кивнула на черную коробочку, закрепленную над холодильником.
Геннадий даже не удосужился оторваться от смартфона, методично намазывая масло на хлеб.
— Камера.
— Зачем?
— Надо.
Он откусил кусок, тщательно прожевал, и только потом поднял на меня взгляд.
— Хочу знать, чем ты занята целый день. Ты сидишь дома с утра до ночи. Я на работе вкалываю, а ты тут непонятно чем промышляешь.
Я заправила выбившуюся прядь за ухо. Восемь лет в браке — и все восемь лет я слышу это снисходительное «непонятно чем». Я работаю удаленным бухгалтером. Шесть часов каждый день: отчеты, сверки, акты, клиенты. Потом готовка, уборка, уроки с сыном, творчество с дочкой. Но для мужа я просто «сижу дома», будто целыми днями лежу на диване.
— Гена, я работаю. Ты ведь знаешь.
— Ну да, «работаешь»… сидишь в ноутбуке, — он произнес это с таким видом, будто я раскладываю пасьянс.
Маленький черный глазок камеры был размером с палец, но я ощутила его присутствие мгновенно. Это было тягучее, неприятное чувство, словно меня раздели и поставили под яркий свет.
— А если мне это не нравится? — спросила я.
Геннадий допил чай, поставил кружку в раковину — не помыл, просто бросил — и ответил:
— Кому нечего скрывать, тот не боится.
Он ушел в коридор обуваться, хлопнула дверь. А я осталась стоять в своей кухне, в своем фартуке, чувствуя себя не хозяйкой, а подсудимой. Вечером, пока муж был в душе, я заметила на его телефоне иконку серого цвета с изображением объектива. Приложение называлось «HomeWatch». Я запомнила название, но трогать ничего не стала. Просто отошла подальше. Камера ведь видела все.
Три дня прошли как обычно. Каждое мое действие теперь имело свидетеля. Налила чай — «отдыхаю». Встала размяться — «бездельничаю». Позвонила маме — «болтаю». Я начала есть за ноутбуком, чтобы не вставать, отчего к вечеру шея и спина буквально немели.
На четвертый день Геннадий уехал в командировку, а в квартире появилась свекровь, Людмила Петровна. Она пришла «помочь с детьми», хотя ее никто не звал. За восемь лет она ни разу не поздравила меня с днем рождения, даже не здоровалась нормально — просто бросала короткий кивок, будто я прислуга.
— Я пока приберусь тут, — заявила она.
Это означало одно: она переставит банки, протрет идеально чистую плиту и передвинет солонку, чтобы вечером сказать сыну: «у вас грязь, я все перемыла». Старый спектакль.
Когда она ушла, я скачала «HomeWatch». Пароль мужа — дата рождения и «1234» — был предсказуемым, как и сам Гена. Камера, как выяснилось, писала не только видео, но и отличный звук. Я надела наушники и включила записи.
«Генка, — голос свекрови звенел в динамиках, — ты же видишь по камере. Она весь день в телефоне, тунеядка. Бросай ее, пока не поздно. Детей я заберу, они при мне людьми вырастут».
Телефон в моих руках казался раскаленным. А потом я услышала ответ мужа: «Мам, я думаю. Собираю доказательства. Она же никто, ни квартиры, ни машины».
Я вспомнила четыреста тысяч, вложенных мною в этот ремонт до свадьбы. Для него это было ничто. За неделю Людмила Петровна четырежды обсуждала меня с сыном, поливая грязью за моей спиной, а при встрече лишь поджимала губы и цедила «нормально» в ответ на мои старания. При этом перед внуками она моментально превращалась в «лучшую бабушку на свете».
Я скопировала записи. Впервые за восемь лет я знала то, чего не знала она. Это знание согревало лучше горячего чая.
В субботу Людмила Петровна пришла в обычном настроении, готовя «идеальный» обед для любимых внуков. Геннадий, вернувшийся из командировки, сидел рядом.
— Люция, а ты чем сегодня занималась? — спросила свекровь своим самым елейным голосом, явно готовя ловушку для вечернего доклада сыну.
— Работала. Сдавала квартальный отчет, — спокойно ответила я.
После обеда, когда мы сидели на кухне, я решила закончить этот спектакль.
— Людмила Петровна, а вы правда считаете меня тунеядкой?
Тишина стала ватной. Она перевела взгляд на сына, но тот молчал, уткнувшись в тарелку. Я положила телефон на стол и нажала «воспроизведение». На всю кухню зазвучал ее голос: «Детей я заберу. Они при мне человеками вырастут, а не при этой».
Даша и Кирилл притихли, глядя на бабушку. Людмила Петровна побледнела.
— Это… вырвано из контекста! — выдавила она.
— Четыре записи за неделю, Людмила Петровна. Четыре раза вы называли меня никем, сидя на моем стуле, в квартире, в которую я вложила свои деньги.
Геннадий дернулся, хотел что-то сказать, но я перебила:
— Сядь, — и он послушался. Впервые за восемь лет я сказала «сядь», и он сел.
Свекровь молча встала, забрала сумку и вышла. Дверь закрылась тихо. Геннадий просидел еще минут двадцать и тоже молча ушел. Камеру он снял на следующий день — просто выдрал из стены, оставив дыру.
Прошло три недели. Мы с мужем почти не разговариваем. Свекровь больше не приходит. Иногда я думаю: стоило ли устраивать этот разговор при детях? Но потом вспоминаю, как спокойно я сплю сейчас, и понимаю: это была не ошибка, а возвращение себе права на уважение.
