Я не стала оправдываться. Просто включила телефон на громкую связь, и через десять минут его триумф превратился в полный крах.
А начиналось всё красиво: ужин в честь его повышения, друзья за столом, запечённое мясо. Но пара рюмок коньяка превратили Романа в тирана. Вилка полетела в стену, тарелка была брезгливо отодвинута, а я — прилюдно смешана с грязью.
— Рома, да нормально всё, Оля же старалась… — попытался вставить слово его друг Игорь.
— Старалась она?! Да она ни черта не делает! — Роман вошел в раж, упиваясь своей властью.
Пять лет я терпела его придирки. Пять лет боялась не так посмотреть или не так погладить рубашку. Но в тот вечер что-то внутри меня окончательно сломалось. Глядя на его самодовольную физиономию, я поняла: хватит. Вина ушла, оставив после себя лишь холодную пустоту и четкий план действий.
— Моя мать всегда знала, что ты пустышка! — Роман вошел в раж, его крик переходил в ультразвук. — Она готовит как богиня, а ты только продукты переводишь! Мама тысячу раз говорила: «Гони её в шею, Ромочка!»
Он годами возводил стену между мной и свекровью, подпитывая её кирпичами лжи. Я верила, что Татьяна Михайловна меня презирает, и лезла из кожи вон, чтобы заслужить крохи одобрения. Но сегодня стена рухнула. Я спокойно разблокировала телефон и нажала на вызов. Громкая связь. Экран мерцал на столе, как детонатор.
— Ты без меня — ноль! — бесновался муж, не замечая тихого щелчка соединения. — Завтра вылетишь отсюда с одним чемоданом! Мама была права, когда жалела меня из-за такого выбора!
— Я никогда тебя не жалела, Роман. Я тобой гордилась. До этой самой минуты.
Сухой, ледяной голос матери разрезал воздух. В комнате повисла такая тишина, что стал слышен гул холодильника. Роман застыл с рюмкой в руке, бледнея на глазах. Его напускная спесь осыпалась, как штукатурка.
— Мама?.. — выдавил он. — Ты всё слышала? Это… Оля меня довела!
— Я слышала достаточно, — отрезала Татьяна Михайловна. Голос её звенел от гнева. — Слышала, как мой сын ведет себя как ничтожество. И не смей прикрываться моим именем — я никогда не говорила об Ольге тех гадостей, что ты сейчас изрыгнул. Я буду у вас через десять минут. Только попробуй не открыть.
Короткие гудки. Следующие десять минут были похожи на агонию. Роман метался по комнате, шипя на меня, как придавленная змея. А потом пришла она. В строгом пальто, с мечущими молнии глазами, она вошла и одним взглядом пригвоздила сына к стене.
— Ну, здравствуй, «хозяин дома», — произнесла она с нескрываемым отвращением.
Всё закончилось быстро. Его попытки оправдаться «семейным делом» разбились о её твердость. Когда он, взыграв остатками ложной гордости, отказался извиняться, мать просто выплеснула вино ему в лицо. Красные капли на белой рубашке выглядели как метка позора.
— Теперь все видят, кто ты есть, — бросила она, прежде чем повернуться ко мне с нежданным теплом в глазах. — Прости меня, Оля. Я была слепой дурой. Мои двери всегда для тебя открыты. А его — я знать не хочу.
Игорь молча взял жену за руку. Они поднялись, обменялись со мной короткими сочувствующими взглядами и поспешили уйти, стараясь как можно скорее покинуть дом, пропитанный ядом этого скандала.
Мы остались одни. Роман стоял посреди комнаты, нелепо пытаясь стереть винные пятна грязной салфеткой. Вся его былая спесь стекала на пол вместе с багровыми каплями. Он выглядел жалким и потерянным. Я подошла к окну, чувствуя, как внутри воцаряется странная, звенящая тишина.
— Иди в ванную, Рома. Приведи себя в порядок, — мой голос звучал пугающе ровно. — А потом собирай вещи. Эту квартиру я купила еще до нашего брака. Сегодня к вечеру тебя здесь быть не должно.
— Оля, ну куда я пойду на ночь глядя? — его тон сменился на подобострастное нытье.
— Куда хочешь. Моя дверь для тебя закрыта. Навсегда.
Следующие месяцы пронеслись как один долгий, очищающий выдох. Развод прошел быстро. Роман еще пытался штурмовать мою крепость — звонил, караулил у офиса, молил о прощении. Но я проходила мимо, не оборачиваясь. Татьяна Михайловна сдержала слово: она вычеркнула сына из жизни, сохранив со мной теплые, почти родственные отношения.
Я вынесла из дома всё, что напоминало о нем. Тяжелый дубовый стол, видевший столько моих слез, отправился на свалку. На его месте теперь стоит легкий стеклянный столик. По вечерам в квартире царит благословенная тишина. Я больше не вздрагиваю от звука ключа в замке и не спешу к плите, чтобы заслужить похвалу. Теперь я готовлю только для себя или просто пью чай, глядя на огни города. В отражении окна я вижу женщину, которая наконец-то вернула себе право на тишину и уважение. Мне дышится легко.
