— Мариночка, не обижайся, но Ларисе нужнее, — эти слова, выведенные аккуратным почерком свекрови на обороте квитанции за свет, белели в щели между створкой ворот и столбом.
Я стояла и смотрела на них. В руках — пакеты с сортовой гортензией, тяжелые, пахнущие влажным торфом. А над запиской висел новый замок. Блестящий, наглый, с лазерной насечкой. Мой старый «крабик», который я сама смазывала каждую весну, валялся в пыли. Перекушенный болгаркой.
В голове коротнуло. Знаете, как в старом телевизоре — хлопок, и экран гаснет.
— Галина Петровна, — прошептала я в пустоту, — вы зря это сделали. Я ведь предупреждала: если дойдет до подлости, я вывезу отсюда всё до последнего гвоздя.
— Марин, ты чё ли? — из-за соседского штакетника вынырнула Нюра. В руках вечная кружка с чаем, в глазах — азарт. — Да вот, Нюр, замок сменили, не подходит.
Нюра отхлебнула, причмокнула:
— Так они ж вчера тут хозяйничали. И Петровна, и Лариска с мужем. Лариска всё твой гарнитур в беседке общупывала, задыхалась от восторга: «Ой, как мы тут летом сидеть будем!». А Петровна ей подпевала: «Всё готовое, заезжай и живи, Марина тут каждый сантиметр вылизала». Покупатели хорошие. Свои.
Я посмотрела на свои руки. Мозоль на указательном пальце — от секатора. Ногти, которые месяц не видели маникюра из-за весенней высадки.
Десять лет.
Десять лет я вбухивала сюда каждую премию. Пока муж экономил на алиментах, я строила тут свой мир. Навоз по пятнадцать тысяч за машину, немецкий насос, теплица за сорок пять…
Телефонный разговор
Я села в машину и позвонила свекрови. Гудки шли долго. Наконец в трубке запело — сладко, с патокой:
— Алло, Мариночка? Ты на даче? Ой, я забыла предупредить…
— Галина Петровна, что это за записка? Почему замок сменен?
На том конце вздохнули. Тяжело, по-мученически:
— Ну ты же понимаешь, деточка. У Лариски кредит. А дача — она же на мне записана. Я мать, я должна была помочь. Лариска у меня её перекупила. Чисто символически. Оформили уже всё. Ты же добрая, Мариночка. А Ларисе нужнее. Не будь такой мелочной, мы же одна семья.
— Одна семья? — я выпрямилась. — Галина Петровна, я за эту «семью» десять лет спину горбила.
— Дача моя по документам! — голос свекрови мгновенно стал жестким. — Имею право. А вещи твои… Лариска сказала, вывезут в гараж. Если не забудет.
В трубке пискнуло. Сбросила.
Японский шуруповерт
Я сидела и слушала, как остывает двигатель. Тр-р-рык. Тр-р-рык.
Хорошо. Раз Ларисе нужнее — пусть пользуется. Тем, что принадлежит ей. А ей здесь принадлежит только голая земля и старый, гнилой сарай образца четырнадцатого года.
Грузовое такси приехало через час. Двое парней в заляпанных штанах молча смотрели, как я перелезаю через забор.
— Хозяйка, мы чё, дом обносим? — спросил тот, что постарше, Серега.
Я достала из сумки синий кейс. Мой верный японский шуруповерт. Купила сама, когда поняла, что дождаться от мужика прикрученной полки — это как дождаться снега в июле.
— Мы забираем моё имущество, Сережа. Есть чеки. Накладные на конструкции. Работаем быстро.
Я начала с домика.
Вжик-вжик. Первый саморез из петли двери.
Вжик-вжик. Второй.
Дверь, которую я ставила в прошлом году, мягко подалась. Она была дорогая, с терморазрывом. Тяжелая.
— Слышь, хозяйка, — Серега замялся, глядя на пустой дверной проем. — А если органы вызовут?
— Пусть вызывают. У меня на каждый гвоздь квитанция. А у них — только голые стены.
Мы снимали окна. Пластик сопротивлялся, пена хрустела, как сухая кость. Я сама подрезала её ножом, обдирая пальцы. Потом пошли к теплице. Сорок пять тысяч. Поликарбонат «премиум». Болты закисли. Шестигранник проворачивался, ладонь горела от напряжения.
— Да ну её, хозяйка, — буркнул второй парень. — Оставь, замучаемся.
Я молча взяла WD-шку, пшикнула на ржавую резьбу.
— Я вывезу всё до последнего гвоздя. Крути.
Я видела, как Серега посмотрел на меня. С уважением или со страхом — не знаю. Но он взялся за ключ.
Звук рвущегося поликарбоната был жалобным, как крик. Листы снимались, их сворачивали в рулоны.
— Насос из колодца тоже доставайте, — командовала я. — И фитинги. Всё до последнего переходника.
Нюра за забором уже не пила чай. Она вцепилась в штакетник мертвой хваткой.
— Марин! Ты ж её до приступа доведешь! Это ж вандализм!
— Это инвентаризация, Нюра. Лариса купила землю? Вот пусть на ней и хозяйничает.
Я взяла лопату. Земля была тяжелая, плотная. Я копала. Сначала кусты смородины — сортовой, которую три года выхаживала. В черные мешки их, корни — в мокрую мешковину. Потом гортензии — те, что уже успели прижиться в грунте. Я чувствовала, как ноет поясница, как пот заливает глаза.
— Хозяйка, беседку разбирать? — крикнул Серега.
Я посмотрела на беседку. Мы строили её с братом. Каждую доску я сама лачила в три слоя. Помню запах того лака — едкий, хвойный. Помню, как спина отваливалась от усталости.
— Разбирайте. До основания.
К четырем часам участок стал похож на декорации после съемок фильма-катастрофы. Пустота. Там, где стояла теплица — черные полосы перекопанной земли. Вместо уютного домика — коробка с пустыми глазницами окон. Даже насос уехал. Из колодца сиротливо торчал обрезок троса.
Единственная деталь
Я стояла посреди этого погрома. В руках — старый кухонный нож, которым подрезала корни хост. Зашла в сарай. Единственное место, которое не тронула — он стоял тут еще до моего появления.
Там на полке нашелся чайник. Эмалированный, с отбитым носиком. Тот самый, из которого Галина Петровна любила пить чай, приговаривая: «Ох, Мариночка, как у тебя тут душевно».
Я взяла этот чайник и вынесла его на середину участка. Поставила прямо на землю, в самый центр бывшего цветника. А рядом воткнула куст чертополоха. Огромный, злой.
Вот и весь ваш сад, дорогие родственники.
— Всё, хозяйка, полная машина, — крикнул Серега. — Куда везти?
— В город. На склад.
Бумеранг с доставкой
Я была уже на трассе, когда телефон зашелся в истерике. Звонила Лариса, следом — Галина Петровна. Я включила громкую связь.
— ТЫ ЧТО СДЕЛАЛА?! — визг золовки ударил по ушам. — Мы приехали… мы мебель привезли… Тут ничего нет! Ты окна украла!
— Я ничего не украла, Лариса. Я забрала своё. Чеки у меня на руках. Свидетели подтвердят: я ничего не ломала, а аккуратно демонтировала.
— Мама в обмороке! Наряд уже едет!
— Пусть едет. Только сначала объясни полиции, на каком основании ты собиралась пользоваться моими окнами. Дача твоя? Пользуйся. Сажай картошку в глину. Ты же молодая, сильная. Тебе нужнее.
Я сбросила вызов. Через десять минут — бывший муж.
— Марин, ну перебор… Мать плачет, давление под двести. Зачем так? Могла бы оставить, семья же…
— Вадик, семья — это когда ценят. А когда используют — это эксплуатация. Хочешь помочь маме? Купи ей новую теплицу. У тебя же всегда были «лишние деньги», только на алименты не хватало.
Блок. Тишина.
Сад на балконе
Прошел месяц. Мой балкон в городе превратился в настоящие джунгли. Гортензии в кадках чувствуют себя прекрасно. Пионы я отвезла сестре — там их действительно любят.
Говорят, Лариса пыталась что-то посадить на «голой земле». Но без насоса, без укрытия, без десятилетнего слоя удобрений, который я вывезла вместе с дерном под кустами, у неё ничего не выросло. Земля там оказалась тяжелая — серая, мертвая глина.
Галина Петровна обзвонила всех знакомых, рассказывая о моей «черной неблагодарности». Но половина из них почему-то перестала с ней здороваться. Видать, у каждого в жизни была своя «Лариска».
Я сижу на балконе, пью кофе. В углу стоит синий кейс — мой шуруповерт. Я смотрю на цветы и чувствую, что я наконец-то дома. Сад — это то, что ты носишь в себе. И никто не отберет у тебя твой труд, если ты сама этого не позволишь.
Я вывезла всё до последнего гвоздя. И этот гвоздь больше не торчит у меня в сердце.
