Я возвращалась домой поздно. Вечер пятницы, глухие пробки и единственное желание — упасть лицом в подушку. Ключ повернулся в замке с привычным щелчком, но первое, что я увидела — два огромных, видавших виды чемодана цвета «уставший бордо» и клетчатую сумку-тележку, из которой сиротливо торчала луковица.
Сердце сделало кульбит. Иррациональный страх смешался с недоумением. Ограбление? Нет, вещи слишком убогие для грабителей. Я прошла на кухню, и там меня накрыло окончательно.
В моем любимом кресле у окна — том самом, которое я с боем отвоевала у бывшего мужа в суде — сидела Галина Павловна. Моя бывшая свекровь. Она с брезгливым любопытством рассматривала мои новые шторы и неспешно пила чай из моего любимого сервиза.
— Здравствуйте, Галина Павловна, — выдавила я, чувствуя, как к щекам приливает жар — то ли от злости, то ли от дикой неловкости.
Она обернулась. Лицо у нее было такое, будто она выиграла в лотерею, но при этом делает мне огромное одолжение самим фактом своего присутствия.
— О, явилась, — протянула она. — Где ты ходишь? Я звоню-звоню… У меня ключ старый подошел, хорошо, что Димка замки не поменял.
Димка. Мой бывший муж. Тот, с кем я развелась полгода назад. Тот, кто уже три месяца, по слухам, живет с парикмахершей Леной в однушке на Юго-Западной.
— Галина Павловна, а где Дмитрий? Вы ему звонили? — спросила я осторожно, пытаясь выиграть время. В голове шумело. Мне до боли хотелось расплакаться, но я держалась: я слишком долго была невесткой этой женщины, чтобы позволить себе слабость в её присутствии.
— Да, он сейчас подъедет, — отмахнулась она. — Иди давай, помогай вещи заносить. Я к вам переезжаю, надолго. В Подольске ремонт затеяла, у соседей жить невмоготу, так что поживу пока у вас. Здесь и район хороший, и метро рядом. Ты, я смотрю, квартиру-то прибрала. Ну и правильно.
Она смотрела на меня с легким презрением — как на прислугу, которая вовремя не подала тапки.
— Галина Павловна, — повторила я, стараясь чеканить каждое слово. — Вы к какому сыну приехали жить?
Она поперхнулась чаем.
— Ты в своем уме? — рявкнула она. — К Диме, конечно! И прекрати эти свои штучки. Я знаю, ты всегда меня недолюбливала, но сейчас не время сводить счеты. У меня давление, мне нужен покой.
Я вздохнула и прислонилась к косяку — ноги стали ватными.
— Галина Павловна, мы с Димой развелись. Шесть месяцев назад.
Она замерла с чашкой у губ. Глаза сузились. Она поставила чашку на стол так, что блюдце жалобно звякнуло.
— Прекрати паясничать, — ледяным тоном произнесла она. — Это глупая шутка. Я его мать, я знаю, что у вас всё нормально.
— Это не шутка, — я кивнула на чемоданы. — Можете позвонить Диме. Он теперь живет с Леной. А эта квартира, Галина Павловна, оформлена на меня. Мама подарила мне её еще до свадьбы. Дима здесь просто жил… пока не начал пить и не разбил машину. Я не выдержала и подала на развод.
Она побелела. Сначала стала мертвенно-бледной, а затем лицо начало наливаться густым свекольным цветом. Я знала этот цикл: шок, отрицание, ярость.
— Ты врешь! — прошипела она, вскакивая с места.
Свекровь демонстративно схватилась за сердце. Раньше в такой момент я бы уже бежала за валокордином. Но не сегодня.
— Вызову скорую, если нужно, — спокойно сказала я. — Но кровать я вам стелить не буду. Допивайте чай и вызывайте такси.
— Ах ты тварь неблагодарная! — заорала она. — Я тебя в люди вывела! На работу устроила через знакомых! Я…
— Вы устроили меня курьером за пятнадцать тысяч в месяц, когда я была студенткой, — перебила я. — А я вам взамен годами стирала белье и выслушивала ваши жалобы, пока Дима был в очередном запое. Мы квиты. Пора на выход.
В этот момент в дверь позвонили. На пороге стоял Дмитрий. Помятый, в растянутых спортивных штанах и с наливающимся синяком под глазом. Увидев мать, а затем меня, он заметно переменился в лице.
— Мам? Ты чего здесь забыла? — прохрипел он.
— Сынок! — взвыла Галина Павловна, бросаясь к нему на шею. — Она несет какую-то ересь! Говорит, вы развелись! Что ты с какой-то Леной… Это же вранье, да? Скажи ей, Димочка!
Дмитрий перевел взгляд на меня, потом на мать. В этот миг мне стало его почти жаль: он выглядел как побитый, нашкодивший щенок.
— Мам, ну да… развелись мы, — пробормотал он, избегая моего взгляда. — А ты зачем с вещами притащилась? Я же ясно сказал: у меня сейчас жить нельзя.
— Как это нельзя?! Где же ты тогда живешь?! — закричала она, мертвой хваткой вцепившись в его куртку.
— У друга я, на раскладушке, — выдохнул Дима. — У Лены мать приехала, меня и выставили… Я к тебе хотел, да вспомнил, что у тебя ремонт. Сам на улице фактически.
Повисла тяжелая, звенящая тишина. Галина Павловна медленно повернула голову в мою сторону. Её лицо исказилось отвращением.
— Это ты… Ты во всем виновата! — прошипела она. — Выставила мужа на помойку! Теперь он бомж, а ты в хоромах шикуешь?
— Да, сижу в своих «хоромах», — спокойно кивнула я. — Которые заработала сама. И которые больше ни с кем делить не собираюсь.
Дмитрий тяжело вздохнул, подхватил один из чемоданов и потянул мать к выходу:
— Пойдём, мать. Не позорься. Хватит.
Она вырывалась, оглядываясь на меня, и в её глазах читался целый спектр эмоций: от жгучей ненависти до немого крика «мне некуда идти». Мне было почти жаль её. Почти.
Когда дверь наконец захлопнулась, я бессильно прислонилась к стене и сползла на пол. Полгода я вычищала эту квартиру, меняла шторы, выгребала его старые носки из-под дивана. Я наивно полагала, что со шлейфом «родственников» покончено навсегда.
Я ошиблась. Такие, как Галина Павловна, не исчезают бесследно. Они всплывают, как пробки из болота, в самый неподходящий момент. Но сегодня я выиграла этот бой. А завтра… завтра первым делом я вызову мастера и сменю замки.
На кухонном столе осталась её кружка. Я вылила остывшую заварку в раковину, а саму чашку, не задумываясь, отправила в мусорное ведро. Вместе с последней ниточкой, связывавшей меня с прошлым.
С той жизнью, где я была «удобной», терпеливой и вечно уступающей невесткой. Теперь здесь живет совсем другая женщина. Та, которая больше не открывает дверь чужим чемоданам.
